Мишка, я тебя знаю!

От редакции. Газета-долгожитель «Комсомольская правда» дала столько ярких личностей, что они, разбредясь затем по миру, составили некую общность людей, наделенных особым чутьем эпохи. Сегодня их воспоминания о парадоксах советской жизни, невероятных журналистских похождениях, о встречах с сильными мира сего – отдельный, ценный пласт мемуаристики.

Из этой плеяды – ветеран «Комсомолки», фотокорреспондент Илья Гричер. Человек, сочетающий мастерство фотографа с даром рассказчика. Илья Григорьевич – наш земляк, родился в Одессе в 1926 году. В войну служил в авиации дальнего действия бортовым стрелком. Большую часть жизни – с 1956 года до начала 90-х – Гричер проработал в «Комсомольской правде». Здесь судьба свела его с известным публицистом Ярославом Головановым. Вместе они объездили Союз, побывали по обе стороны «железного занавеса», в гуще и за кулисами мировых событий. Встречались с людьми, ставшими легендами, и сами понемногу переходили в разряд легенд отечественной журналистики.

Сейчас Илья Гричер живет в Израиле. Ему уже за 80, но он сохраняет бодрость духа. Организует фотовыставки, общается с друзьями и коллегами через интернет. И пишет короткие веселые и занимательные мемуары в стиле «классической» «Комсомолки» тех лет.

«Жить стоит, потому что учится сын, выходит любимая газета, ругается жена, встречаются хорошие люди, есть  Бог и есть компьютер. Дел ещё полно», - говорит о себе Гричер.

«Трибуна» начинает публикацию рассказов Ильи Гричера, любезно предоставленных автором.

Тусклое небо. Грязные стены, перечеркнутые кумачевым пламенем плакатов... Московская слякотная зима середины тридцатых годов. Дом на углу Тверской и  Страстной, прошлым летом, ставшей площадью Пушкина на улице Горького. Крохотная  квартирка с фанерной перегородкой в конце длиннющего коридора – наш счастливый  семейный номер 13.

Моя мама – иностранный библиограф Всесоюзной исторической библиотеки в  Армянском переулке. Вместе с ней трудится  добрая немка по фамилии  Вольф…

То было время, когда в воздухе постоянно висели здравицы Вождю и проклятия  врагам  народа, творящего эпохальные свершения социализма. Ложились тогда рано, чутко  слушали ночь – не подрулит ли редкая  легковушка, не хлопнет ли соседская  дверь?

Зябкими днями родственники обреченно суют узелки в дверное  окошко Бутырок… 

В трех домах на пути к Кремлю, бывшая гостиница, битком набитая инородцами. Там, словно в общаге, ютится весь интернацианал. Политэмигранты, объединенные  звучным именем «Коминтерн», в тесноте и сдержанной  обиде на «благодетелей», качали насосы примусов и крутили фитили керосинок, варя серые макароны и перловку  на костях. По утрам «коминтерновцы» отправляют разномастных детей в соседние  школы, снабдив их французской булкой с брусковым мармеладо-повидлом, а сами предаются ностальгии… Или мечтам о светлом будущем.

Шнек сталинской костоломки еще не добрался до «Коминтерна» и потому, похлопав  портретам вождей, политэмигранты, нахватавшись «совковости», стали расползаться   по гражданским учреждениям и жактовским коммуналкам. На нашем, четвертом, этаже  дома 16/ 2 поселился высоченный  шотландец, лорд Трейль, потрясший всю Москву  голыми коленками в  мороз. К нему из Лондона примчалась белявенькая художница  Донни Негшен. Наверное, Нагшина, потому что вдруг в престижном инглише у нее  проскакивали одесские словечки. Целыми  днями  лорд  пропадал  в  коммунистической секции, а Донни до одури иллюстрировала детгизовские «Книжку за книжкой»,  потом стучалась к бабе Лене за примусом и кастрюлей. Лорду было невдамек,  откуда бралась  в тогдашней России посуда, да и еда тоже. Бабушка и Донни начали с французского,  но быстро дошли до идиша. Как-то на фирменные щи бабы Лены (или, может, чечевичную  похлебку)  Донни  привела  привела  милую  берлинку  фрау  Вольф.  После  работы  к ним присоединилась моя мама. Она недавно примчалась из Киева по  случаю  болезни и  кончины  деда. Григория  Мироновича кремировали в Донском  монастыре, а мать  должна была  благодарить  деда  за последнюю услугу. Пока она была в Москве, в  Киеве расстреляли весь Польский театр во главе с его создателем писателем  Бруно  Ясенским. В спектакле «Гута» мама играла главную роль. Как ни странно, Вольф взяли в Историческую библиотеку по рекомендации моей мамы. Вольф знала несколько  языков. Ее муж Фридрих, член КПГ с двадцатых годов, – автор антифашистской  пьесы  «Профессор Мамлок», написанной по горячим следам в 1934 году.

Для тех, кто  забыл  или не знает. Боевой хирург Мамлок в Первую мировую войну, за  подвиг под Верденом был удостоен «Железного креста» и именного оружия, а наци,  которых он продолжает оперировать, топчут его сапожищами с криком «юдише  швайн». 

Пьеса стала первым  откровением о сущности гитлеризма. Интерес Фридриха к этой  теме объяснялся убеждениями бывшего фронтовика–спартаковца и похожестью  судеб. На «Мосфильме» сняли добротный фильм, который вскоре сошел с экранов. Вторично увековечил пьесу отца старший сын Вольфов Конрад, уже на экранах ГДР.

По вечерам часто собирались у нас на Страстной. Пока мамы гоняли чаи с пресловутым  мармиладо–повидлом, папа Фридрих, сопя и чмокая погасшей трубкой, толковал с Трейлем о гражданской войне в Испании, дети играли «в Чапая». Правда Конраду  быстро надоедали игры, и он замыкался в углу с книжкой, а мы с Мишкой носились по длиннющему коридору  «квартиры  гостиничного  типа»  с криками:  «Чапай  не сдается! Наши идут». Я лихо размахивал настоящей саблей, стараясь  не  задеть лакированного  кайзеровского шишака на голове друга.  Кажется, Мишка был года на полтора старше  меня, но тоньше в кости, хотя и намного выше. В ребячьих потасовках он если и побеждал, то за счет ловкости и смекалки, а в общем, был предельно честен, незлобив  и справедлив.

Добросердечная Москва, забыв на денек о «Ежовых  рукавицах», слезами встречала  испанских сирот. Им было хуже. Трейль не вернулся из  интернациональной  бригады. Лорд остался навсегда в полях под Гвадалахарой. Безутешная Донни, покрыв  голову  русским вдовьим платком, отправилась в Лондон. Вскоре Вольфы переехали на Арбатскую площадь. Там они расположились «вольготно» в двух комнатушках- выгородках  из зала  флигеля  на правом углу, большого купеческого дома, где нынче высится мрачная громада Российского Пентагона. В перекрашенной гостинице  «Центральная» теперь регулярно травили тараканов и заселяли  депутатов  Верховного совета РСФСР. Многочисленные «гебешники» на всех этажах отеля отхватили номера  для интимных встреч со «стукачами». Именно тогда, говорят, родилось понятие – «стук  быстрее звука», а оттуда вполне логичен вывод: «лучше один раз настучать, чем  всю  жизнь перестукиваться»…

Мы потеряли из виду семейство Вольфов в тридцать девятом, когда шквал репрессий  вконец добивал «Коминтерн».

...Август 1973 года. Берлинский Штадтпалац. Идет «раздача слонов» победителям  творческих конкурсов десятого Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Я  далеко  не молод, но в области фотографии удостоился первого места. Призеры жмутся у первого ряда. Весь центр зала плотно засажен правительством, военными и  руководством партии, во главе с самим генсеком, героем и прочия, товарищем  Эрихом  Хоннекером. Генсек демократично жмет руку каждому награжденному, которых  поочередно подводят к креслу Его Социалистического Величества. Ко мне после  церемонии рукопожатия, уверенно раздвинув охранников, подходит высокий «камрад»  очень западного обличья. Ладная фигура, пиджак в мелкую клеточку, галстук «мейд ин оттуда». Даже улыбка какая-то ненашенская. Седеющий джентельмен сверлит меня  взором:

–Илик,  помнишь  каску?  Ведь я хотел подарить тебе, а гпушники помешали…Он говорит вполголоса, акая на московский манер.

Наконец до меня доходит: это же Мишка, Маркус  Вольф! 

Только уж больно взрослый …

–А что ты делаешь  в этой  компании?

–Да так, ошиваюсь по дипломатической части, – белозубо хохочет  Мишка.

–Вечером отпразднуем встречу. 

–Мы в отеле «Беролина»  …

-Не беспокойся, найду,  из-под земли достану…

Вечером в номере 613 мне удивляется «сожитель», зам. Главного «Комсомолки» Виталий Игнатенко: Ты что, в опере поешь или в гомики подался? Тут мужик с пистолетом принес ящик с письмом...

Среди вино-водочного великолепия, колбас, копченостей и фруктов белеет изысканно-благоуханный конверт: «Илик, извини, дела. Миша»…

Только к началу девяностых, когда вместе с Берлинской стеной ушел в небытие  социализм, я с удивлением узнаю, что «на просторах коммуналки» гонял беляков с  будущим создателем и руководителем гедеэровской «Штази», генерал-полковником  Маркусом Вольфом, легендарным маэстро разведчиков всех времен и народов…

Сабля, которую Мишка так и не решился выменять на офицерский лакированный шишак папы Фридриха, пропала в сорок первом. Мама не захотела брать ее с собой в эвакуацию. Оружие все же!

Я и не настаивал. Мне было уже пятнадцать. Ровно два года спустя мне выдали взаправдашний пистолет «ТТ» в брезентовой кобуре и десантный нож с черной  лакированной  рукояткой…